Он высокий. Его слегка вьющиеся волосы достают до плеч. У него мягкие черты лица. Недавно он начал отращивать усы. На нем неглаженая рубашка с засученными рукавами, а его брюки настолько широкие, что в них могло бы поместиться две меня. Он не старомодный, но любит бродить по блошиным рынкам с такими же кровопийцами, как и он сам. Я чувствую, когда он приближается, издалека. Он сейчас стоит за мной, да?

Но стоит мне обернуться, как за спиной никого не окажется. Он исчезнет, испарится, улетит, лишь бы не столкнуться со мной взглядом. Мой возлюбленный. Его никогда не видно, хотя он всегда рядом. Возможно, он сам — это нигде, или еще-не-здесь. Потому что я полюбила вампира.

Нина Ауэрбах пишет, что вампир — это отражение эпохи (см. Auerbach 1995). Он приходит туда, где есть определенный слом, надрез или рана. Его привлекает запах крови. Как в прямом смысле — которая вытекает из вен или из пальца после пореза бумагой, менструальной крови, крови на полях сражений, — так и в переносном. Он приходит на запах перемен, общественных потрясений и травмы. Вампир отражает эпоху неопределенности. Но у самого вампира нет отражения.

Он отражается в других людях, в их восхищении и ненависти. Он особенно чувствителен к их оценкам. Он способен видеть, что у них внутри, каждый сосуд и нерв, отвечающий за восприятие. Или, может, он отражается только в моей любви?

Order in the Twilight

Мне говорят, я ненормальная. Кто в здравом уме полюбит вампира? Вампиры не ходят на работу, вампиры не занимаются в зале, вампиры не создают семьи — они не размножаются, а заражают. Я полюбила вампира, а не хорошего парня, значит, я не справляюсь. Я не справляюсь с тем, чтобы прожить лучшую жизнь: пойти по прямой линии мелодрамы и прийти к «нормальному» сексуальному объекту, чтобы, наконец, самой стать им для кого-то. Но я полюбила вампира.

Кого винить? Его нечеловеческое обаяние, или умение быть тем, в ком ты сейчас нуждаешься больше всего? Способность затмевать сознание так, что я уже не могу думать о приемлемом, правильном, о том, как вести себя и чем мне можно быть, а кем быть категорически нельзя. За эту обескураживающую привлекательность его не любят священники и преподаватели, политики и кинорежиссеры, Карл Маркс и Виктор Мазин. Они просто завидуют ему.

… и не понимают, что скрывается за маской взъерошенного парня. И почему я так его люблю несмотря на все существующие запреты.

В его присутствии меня захватывает дикое желание. Он — звериный. Кто-то сравнивает его с летучей мышью. Мне же он напоминает волка, или большого черного пса, который однажды набросился на меня. Была ли это наша первая встреча? Тогда я была маленькой девочкой. А он — он был собой.

Вампир — это органический изгой, выплюнутый самой природой. Он никогда не встраивался в «естественный» порядок вещей, потому что однажды бросил вызов разделению на живое и мертвое. Бледная кожа, синяки под глазами, синяки на теле, синяки на коже, уставшее тело, иногда потупленный взгляд и отсутствие всякого желания жить дальше. Я тоже не встраиваюсь в это разделение. А он — милая смерть, которая объявила о желании присутствовать в жизни, — улыбается мне в каждый момент, когда у меня опускаются руки.

Я полюбила вампира, потому что он более живой, чем это дозволено.

Жизнь в темноте позволяет ему преодолевать времена и пространства, не стареть и при этом не быть слишком современным, поверхностным. Он научился нарушать запреты. В крайнем случае он выйдет из любой тюрьмы, потому что переживет все политические режимы.

Когда мы гуляем, он смеется со мной. Он не боится быть неуместным, или сделать то, за что на него косо посмотрят. Он сам смотрит косо на окружающих. Он сажает меня на скамейку в парке. Он рассказывает истории о том, чего я никогда не видела, но к чему я чувствую странную привязанность. Он смотрит на меня. Он будто поднимает меня в воздух.

В нем, в его взгляде, я встречаюсь с жизнью внутри меня самой, другой жизнью, которая прорастает под моей одеждой, под моей кожей; с жизнью, которая не умирает несмотря на попытки лишить ее страсти, обуздать и довести до окончания (cf. Jones 1931). Рядом с вампиром я ощущаю саму жизнь во всей ее возмутительности, непокорности. Я чувствую, как в венах, подобно вечной магме, бурлит кровь, которая подобно вечной магме бурлит в венах.

Phenomenology of Sucking

Мой вампир целует меня в шею. Он не целует меня в губы. Шея — куда более хрупкая, тонкая и беззащитная.

Он целует меня вдали от глаз фонарей. Он наклоняется, так что его лицо прилипает к моей коже. Я не вижу, но чувствую его, глаза, губы, большой нос, я притрагиваюсь к его холодным рукам в растерянности и одновременно доверяя его странному жесту. Моя шея тянется навстречу его рту, уже готовая отдаться. И он проникает в меня клыками. Бедный вампир, не может войти в меня иначе.

Возможно, укус вампира похож на оргазм. Он происходит в эрогенной зоне, всасывая одно тело другим, не поглощая, но перенося обоих в иное измерение. Касание губ к плоти и плоти к губам возвышает влюбленных (Cixous 1999, 144), возвращает их из мертвых. Встреча, которую они возможно искали всю свою жизнь, возносит влюбленых над ограниченностью двух тел, сливает в едином потоке жидкостей.

Акт сосания лишен снисходительного отношения к другому, где один приказывает и разрешает, а другой демонстративно подчиняется. Он сводится к эротическому заражению — обмену выделениями самой жизни. Это первичное загрязнение, которое происходит еще в утробе, во время родов и впоследствии вытесняется практиками интимной и сексуальной гигиены. Что может быть более неприемлемым и беспокоящим, чем смотреть на чужие выделения и показывать свои, даже во время секса? Разве что лизнуть чужую кровь — истину о чужом теле, — заразиться ей, заболеть кем-то другим.

Слюна вампира проникает в мой организм, воспаляет его течет по венам. Старые рубцы стягиваются, как притупляется любой страх. От меня начинает пахнуть его мертвенным запахом.

Вампир сосет до опьянения. Подобно ребенку, не знающему меры и впивающемуся едва прорезавшимися зубами в материнскую грудь. Он требует, манипулирует, надавливает сильнее, помещая меня в зависимость от постоянного проживания вины (я «недодала») и боли, без которой теперь нельзя представить любовь. Он хаотичный. Сегодня он может быть волком, а завтра — прекрасным принцем. Сегодня мы проведем вместе ночь и уснем ближе к рассвету, а завтра простынет его след, будто его никогда и не было. Сегодня он любит меня. Завтра он будет любить других.

Но сегодня… он любит, как я глажу его волосы. Он прижимается ко мне, как беззащитное дитя прижимается к матери. Он чувствует, что есть нечто сильнее, чем смерть. Он трется об меня и съеживается, я обнимаю его еще сильнее, и мне все равно, кто сейчас со мной — человек или летучая мышь. Я чувствую, как у него болит, и чувствую его слабость: тот момент, когда он оказался заброшен в этот мир и был им проклят, когда его изгнали, а потом заключили в неприступном замке. Зверь в клетке, имя которому — желание.
И мой рот, извитый алым, становится похожим на его. Он просит меня наклониться. Я кусаю его гладкую грудь. Так он вспоминает о собственной уязвимости. Он любит быть слабым. Вампир всасывается в мое тело так же, как я всасываюсь в его душу.

The Litanies of a Vampire

Мой вампир. Может ли вампир быть чьим-то? Падший ангел, который воплотился в теле, но смог сохранить ангельскую проницательность. Сущность не принадлежит этому миру, вместе с тем она закреплена за каждым. Помилуй мои томления, утешь страдания и жажду, омой меня, и я стану ярче цветка розы, пробивающегося сквозь тернии к самой жизни.

Я касаюсь того, что не дозволено. Я вкладываю свои пальцы в мягкое тело. Мои губы ложатся на нечто. Одна мысль о нем вызывает тревогу. И в этот миг моя воля парализована. Я не чувствую рук, чтобы оттолкнуть его или оттолкнуться самой. Я не чувствую сердца, которое бы велело мне немедленно уйти. Я не знаю, хочу ли я лежать с ним сейчас на этой серой простыне, когда-то испачканной моей менструальной кровью. Осталось только желание, шепчущее: «с ним тебя ждут изысканные радости и изысканные печали».

Мне говорят, что я нахожусь в абьюзивных отношениях с нарциссом. Что меня удерживают в замке из обещаний. Говорят, что мне стоит найти «нормального» парня. Но разве вы не думали, что «нормальный парень» и его с виду «поддерживающее» отношение — это тоже социальный конструкт, за которым скрываются настоящие монстры?

В отличие от них вампир — не просто отражение, он — жертва эпохи. Он денди, модный бойчик, чей внешний вид кажется одновременно слабым и экстравагантным, неуместным и тяготящим общественный вкус. Он уже не стремится стать конвенциональным мужчиной, но он все еще не сумел преодолеть то насилие, которое когда-то совершили над ним самим.

Вампиры не знают родительских объятий. Поэтому им не знакомы жалость и сострадание. Когда другие дети росли во внимании и заботе, вампиров держали на привязи и кормили мутной жижей красного цвета. Когда другие любили, вампиры смотрели и плакали. Никто не видел их слез. Были слышны лишь завывания могильного ветра: «Жалели ли нас, когда мы появлялись на свет? Нас, брошенных нашими отцами и матерями».

Марк Фишер пишет, что за пределами вампирского замка возможно все (Fisher 2013). Правда, не уточняет, для кого. Для человека? Для большинства крутых парней-интеллектуалов, которые приготовили нам очередной «лучший» из миров? А что, если я хочу невозможного?

Когда вампир приближается, он становится тягучим темным воздухом. Его прибытие сопровождает эпидемия коллективного душевного помешательства. Он проникает в сознание и раскрывает подлинную сущность людей. Одержимые, они покидают рабочие места и уходят из семей, отправляясь на крутой утес для совершения древнего ритуального действия. Я тоже хочу быть чьей-то болезнью.

Библиография

Auerbach N. Our Vampires, Ourselves. Chicago: University of Chicago Press, 1995.
Cixous H. Le Troisième Corps. Paris: Des Femmes, 1999.
Fisher M. Exiting the Vampire Castle. 2013. URL. 
Jones E. On the nightmare. London: L. & Virginia Woolf, 1931.